АвторАндрей Яровой

Семья казаков

Семья казака // фото из донского альбома Ивана Васильевича Болдырев

Формирование Homo belicosus — человека воинственного у казаков

Осознание возраста у различных народов проходило по-разному[1]. У восточных славян было сильно выражено христианское понимание возраста, на что указывает в своей работе Т. Бернштам[2]. По мнению В. Колесова, на возрастные определения людей очень рано стали накладываться социальные ограничения, уточнявшие функции человека известного возраста в данном обществе[3]. Интересно замечание того же автора о семичленной градации жизненного пути, которая пришла на Русь из византийских текстов. В «Изборнике» 1073 года «семь вёрст» человеческой жизни обозначены как младенец, отрочате, отрочище, юноша, средовечный, старец, седой старый при гробе[4]. Явным отголоском этого может служить рассказ, записанный нами в с. Светлоречном:

Шёл по мосту человек, вдалеке виднелась церковь. Вдруг наезжает пан, который любил, чтобы все отвечали ему быстро и коротко. Он спрашивает: «Далеко до села, глубока ли река, как тебя зовут?». Мужик также скороговоркой отвечает: «Семь вёрст, по колено, Сидор». Пану понравился ответ, и он дал мужику пять рублей…[5]

Здесь «семь вёрст» — срок жизни, расстояние от моста — реки, до села — церкви, от своего мира к границе жизни. Реальные отношения возрастных именований покрыты патиной многих переосмыслений каждого определённого возраста, что связывается с социальным происхождением и культурно-исторической детерминированностью возрастных аспектов жизни человека[6].

Казаки перед походом

Казаки перед походом // фото из донского альбома Ивана Васильевича Болдырева

В исторических источниках находим указание на то, что четыре периода жизни сравнивали со временами года и частями света, причём весну и восток сравнивали с детством, лето и юг сравнивали с юностью, осень и запад — с мужеством, зиму и север — со старостью. Не христианское число три, но и не языческое семь лежат в основе такого деления; самый принцип деления по возрастам и степеням определялся хозяйственной и природной обстановкой средневекового дома[7]. В дальнейшем этого деления будем придерживаться и мы (детство, юность, зрелость, старость). Каждая из этих возрастных категорий представляет собой «шкалу социальных возрастов», за каждым из которых закреплён набор социальных ценностей и ролей, субъективируемых: одни — в качестве мнений, оценок, отношений, другие — в качестве практических действий. Порою эти ценностно-поведенческие наборы рассматриваются как непосредственные обусловленные особенности созревания индивида. И в большинстве случаев такие представления о возрасте не вступают в противоречие с социальной реальностью[8].
В этих возрастных когортах формировались, под воздействием основных проводников социализации — семьи и общины[9], базовые личностные качества[10]. Так как на изучаемой нами территории мы имеем дело с двумя видами общин — казачьей и крестьянской, то и основные базовые качества личности мужчины в них различаются. Мы условно объединим их в два образа-идеала: мужчина-защитник и мужчина-кормилец. В изучаемый период они заметно переплетаются. Так, на образ мужчины-защитника, воина накладываются черты хорошего хозяина, домовитого, работящего (ср. как высшая похвала — додела[11]), что характерно для крестьянской общины[12]. Для крестьянского населения были свойственны такие установки в поведении: веди себя прилично, не балуйся, дураку закон не писан, — обойди его стороной, будь умнее (означавшее будь не агрессивен)[13].
Агрессивность как таковая принимала игровой характер и существовала в играх и в праздниках, в остальных случаях она осуждалась и прощалась молодёжи, как особой возрастной группе до определенных пределов (так, родители с гордостью говорят о том, что их сыновья дерутся из-за девчат, но драка вообще подвергается осуждению)[14]. Об отличии кулачных боев в слободах и станицах мы упоминали.

В станице помимо домовитости на первое место выходила воинская доблесть (особенно это характерно для кубанских станиц), казачья слава, удальство-лихость в которых заключено и мужество, и сила воли, отвага и умение обращаться с конём, оружием, кулаком. Скажем, на Масленицу георгиевский кавалер первым зажигал пук соломы[15], старики здоровались с ним стоя и прочее. В остальном мы обнаруживаем схожие черты в поддержании чести семьи, рода и общины в целом (попутно заметим, что осуждение «то у них порода такая» или «в семье не без урода» имели воспитательное значение в общине); в почитании священных мест — церковь, кладбище, колдовское место; в знании обычаев и старинных песен. Всё это составляло базовые качества личности.
Качества, которыми должен был обладать казак, были известны: смелость, смекалка, сила, ловкость, умение владеть разными видами оружия, искусство верховой езды, взаимовыручка. Подобные качества отражены в казачьих песнях, так в песне о Бакланове поётся:

Честь прадедов атаманов,
Богатырь, боец лихой,
Здравствуй, храбрый наш Бакланов,
Разудалый молодец.
Ты геройскими делами
Славу дедов и отцов
Воскресил опять меж нами,
Ты казак из казаков.
Шашка, пика, верный конь,
Рой наездников любимый,
С нами ты, неотразимый,
Мчишься в воду и огонь…
Честь геройскую любя,
Мчишься в бой напропалую,
За родную Русь Святую
Не жалеешь сам себя…[16]

Казаки

Казаки // фото из донского альбома Ивана Васильевича Болдырева

Эти качества формировались обычаями и обрядами донских казаков, которые сопровождали их в качестве своеобразных воинских инициаций в различные периоды жизни. Инициации были растянуты на Дону во времени, от рождения до ухода казака на службу. Младенческая инициация (посвящение) обычно описывается следующим образом:

Обряд этот, существующий ныне, состоит в том, что, дождавшись появления у сына первого зуба, отец, надев на него шашку, сажает его верхом на своего оседланного коня и в этот момент в первый раз подрезает ему чуб». Затем возвращает его матери со словами: «Вот тебе казак!..

Новорожденному все друзья и знакомые отца приносили что-нибудь на зубок. Этот подарок непременно был военный: патрон пороха, стрела, лук, пуля, дед дарил шашку или ружье. Этим обрядом мальчика посвящали в казаки, признавали его принадлежность к сообщности вольных сынов Тихого Дона:

Воин по рождению и воспитанию, казак с детства приучался думать и чувствовать по-военному. Сын, внук и правнук служилого казака, он ребёнком — уже был казаком…[17]

В сословной культуре младенческая инициация трансформировалась в обряд посвящения в казаки. В обряде, как правило, участвовали официальные лица. Посвящение в казаки проходило лет в шесть. На майдане собирались на круг казаки. Мальчиков сажали на лошадей. Каждый из них должен был проехать на лошади по кругу. Кто не удержится в седле, того посвящали в казаки через год. Для тех мальчиков, кто проехал по кругу и не упал с лошади, начиналось посвящение в казаки. Обряд проходил в торжественной обстановке на майдане. Каждому из них атаман надевал ленту из красной материи с надписью: «казачок рода Астаховых». Но перед тем как ленту надеть, мальчиков сажали на лошадей старшие казаки из их казачьего рода. После надевания ленты атаман важно всех обходил, поздравлял посвященных в казака, приветствовал старых казаков-воинов.
Подростковая инициация происходит в 13-15 летнем возрасте. Историки и этнографы Дона почти единодушны в определении приоритетов воспитания растущего поколения: с первых сознательных шагов мальчиков приучают к обращению с лошадью. Трёхлетки сами ездили по двору, а пятилетки бесстрашно скакали по улице, стреляли из лука, играли в бабки, ходили войной. Конь занимал особое место в жизни казака, он был непременным спутником казака на всех путях его жизни — и мирных, и немирных. От знания повадок лошадей, навыков обращения с ними подчас зависела сама жизнь казака. Конь был своеобразным посредником между казаком и Доном — то есть родной землёй, родным домом, родной семьёй.

Постепенно сфера воспитания мальчиков расширялась, в неё включались элементы следопытства, навыки обращения с оружием, рукопашного боя, преодоления водных преград и тому подобное. Мальчиком казак играл в айданчики на станичной улице, наметывая себе глаза, или, прыгая и бегая, гонял кубарь[18].

Едва хватало у него силы, он уже брал пищаль и шёл стрелять чутких дроф, или скакал по степи, загоняя сорвавшийся в метель табун. Он ползал на животе, подкрадываясь к зверю, он переплывал Дон, спасаясь от татар, он знал, что промах из ружья для него — часто смерть или плен. Он делал сам всё то, чему теперь мы учим казака на случай войны, учителем его была жестокая, смертельная опасность, а это учитель суровый…[19]

Основой формирования базовых качеств личности служило военно-физическое воспитание, имеющее сословные черты в казачьих общинах (так, в хуторе Пигаревском Вешенской станицы в школах казачата занимались шермициями под руководством служилых казаков[20], в кубанских станицах казачата, ученики начальной школы, принимали участие в маневрах — военных соревнованиях между станицами[21]) и трудовое воспитание, которое, по мнению Г. Н. Волкова, является основным ядром системы воспитания[22]. Следует отметить, что некоторые авторы военно-спортивные игры относят к простейшей форме физического воспитания, лишённой творческой интерпретации[23]. Что в основе своей не верно, так как в казачьей среде утилитарная функция вытеснила обрядовую вследствие наложения сословных черт культуры на этнические. Впрочем, как отмечает Г. Любимова, сами игры содержат важные для реконструкции архаических ритуалов элементы. А феномен игрового поведения является выразителем глубинной биосоциальной и психологической потребности человека в импровизации, в спонтанности, не регламентированном выражении[24].

Казачонок

Казачонок // фото из донского альбома Ивана Васильевича Болдырева

Финалом подростковой инициации можно считать «потешные сражения» между группами подростков станицы или хутора. Так, в книге «Донцы» читаем:

По временам все ребячье население Черкасска выступало за город, где, разделившись на две партии, строили камышовые городки. В бумажных шапках и лядунках, с бумажными знамёнами и хлопушками, верхом на палочках, противники сходились, высылали стрельцов или наездников-забияк и, нападая, сражались с таким азартом, что не жалели носов; рубились лубочными саблями, кололись камышовыми пиками, отбивали знамёна, хватали пленных. Победители под музыку из дудок и гребней, с трещотками или тазами, возвращались торжественно в город; сзади заливаясь слезами, понурив от стыда головы, шли пленные…[25]

Юношеские инициации предназначалась для 17-19-летних парней, именуемых малолетками, что соответствует по значению современному слову «допризывник». Два главных события определяют характер этой инициации: обучение в летних военных лагерях и публичное состязание молодых казаков. Обстановка летнего лагеря казаков-малолеток живо представлена в следующем описании:

Когда была введена перепись «малолетков», то все достигшие 19-летнего возраста собирались в заранее назначенном месте, на лучших конях и в полном вооружении. На ровном месте, возле речки, разбивался большой лагерь, где в продолжение месяца обучались малолетки воинскому делу под руководством стариков, в присутствии атамана. Одних учили на всём скаку стрелять; другие мчались во весь дух, стоя на седле и отмахиваясь саблей, третьи ухищрялись поднять с разостланной бурки монету или же плётку. Там выезжают поединщики; здесь толпа конных скачет к крутому берегу, вдруг исчезает и снова появляется, но уже на другом берегу…

Атмосферу публичного состязания передаёт автор «Картин былого Тихого Дона»:

Со многих станиц в одно место собираются казаки-малолетки на смотр. Что смотреть? — когда их никто ничему не учил. И вот начинались скачки, стрельба в цель, стрельба на всём скаку, рубка и фланкировка. Разгоревшись отвагою, целые станицы малолеток с полного разгона кидались в реку и плыли на ту сторону с лошадьми, амуницией и пиками. Они рассыпались лавою, скакали друг против друга, схватывались в объятия и боролись на коне…

Итоги состязания подводил атаман:

Самым метким стрелкам, самым лихим наездникам атаман дарил нарядные уздечки, разукрашенные седла, оружие…

Малолетки во многих станицах принимали участие в кулачных боях в качестве зачинщиков на их начальной стадии. Последующий ход сражения они наблюдали со стороны. Однако это тоже являлось своеобразной школой, так как кулачки развивали смелость, отвагу идти в пешем строю на грудь неприятеля и быструю в казаке смекалку разбираться, кого выручить, кого смять в свалке[26].

Следует отметить, что для казачества стержневой ментальной идеей является отождествление мужчины и воина, что красноречиво говорит о принадлежности казаков к так называемой традиционной (архаичной, патриархальной) культуре. Оружие для казака — необходимый атрибут полноценного свободного человека. В менталитете казаков война сохраняет образ отличный от того, который сложился в современном обществе. Подтверждение тому — заметное участие выходцев из казачьих регионов в войнах и конфликтах от Приднестровья и Абхазии до Югославии. Для представителей современной цивилизованной Европы и Америки война — это беда, несчастье. Для казака — неустранимый момент бытия, «религиозное действие», праздничное действие, своеобразная инициализация[27]. А. В. Сопов приводит данные исследований профессиональных психологов проведенных в «горячих точках» постсоветсокого пространства, раскрывающие этнические поведенческие стереотипы «поля боя» русских и казаков. Оказалось, что так называемые «эксцессы поля боя» русских и казаков совершенно идентичны и не совпадают с подобными стереотипами других этнических групп. И те и другие «не оставляли ни при какой ситуации своих убитых и раненых, принимали условия боя в качестве нормальной среды обитания, демонстрировали пароксизм безумной храбрости»[28].
В качестве иллюстрации данного тезиса приведем выдержку из «Записок кавалериста» Н. Гумилёва, где автор приводит несколько замечательных эпизодов о встрече с казаками во время Первой мировой войны:

н. гумилёв

Казачий штаб расположился в большом местечке Р. Жители бежали ещё накануне, обоз ушёл, пехота тоже, но мы сидели больше суток, слушая медленно надвигающуюся стрельбу — это казаки задерживали неприятельские цепи. Рослый и широкоплечий полковник каждую минуту подбегал к телефону и весело кричал в трубку: «Так … отлично … задержитесь еще немного… всё идёт хорошо…» И от этих слов по всем фольваркам, канавам и перелескам, занятым казаками, разливались уверенность и спокойствие, столь необходимые в бою. Молодой начальник дивизии, носитель одной из самых громких фамилий России, по временам выходил на крыльцо послушать пулемёты и улыбался тому, что всё идет так, как нужно. В это время сбоку опять послышались выстрелы, и прямо на нас карьером вылетели три казака — двое молодых, скуластых парней и один бородач. Мы столкнулись и придержали коней. — «Что там у вас?» — спросил я бородача. — «Пешие разведчики, с полсотни. А у вас?» — «Восемь конных». Он посмотрел на меня, я на него и мы поняли друг друга. Несколько секунд помолчали. — «Ну, поедем, что ли!» — вдруг, словно нехотя, сказал он, а у самого так и зажглись глаза. Скуластые парни, глядевшие на него с тревогой, довольно тряхнули головой и сразу стали заворачивать коней. Едва мы поднялись на только что оставленный нами холм, как увидели врагов, спускавшихся с противоположного холма. Мой слух обжёг не то визг, не то свист, одновременно напоминающий моторный гудок и шипенье большой змеи, передо мной мелькнули спины рванувшихся казаков, и я сам бросил поводья, бешено заработал шпорами, только высшим напряжением воли вспомнив, что надо обнажить шашку. Должно быть, у нас был очень решительный вид, потому что немцы без всякого колебания пустились наутёк. Гнали они отчаянно, и расстояние между нами почти не уменьшалось… Немцы свернули круто влево, и навстречу нам посыпались пули. Мы наскочили на неприятельскую цепь. Однако казаки повернули не раньше, чем поймали беспорядочно носившуюся лошадь убитого немца. Они гонялись за ней, не обращая внимания на пули, словно в своей родной степи. — «Батурину пригодится, — говорили они, — у него вчера убили доброго коня»…[29]Николай Гумилёв, русский поэт

Интересно провести аналогии между ницшианскими типами культур аполлонической и дионисийской с одной стороны, а с другой казачьей и крестьянской культурами. Сам Ф. Ницше имел в виду два диаметрально противоположных способа достижения бытия[30]. Дионисиец стремится к ним через уничтожение обыденных уз и границ существования, наибольшую ценность для него представляют моменты, когда он вырывается за пределы чувственного восприятия мира и попадает в иное измерение. В процессе ритуала человек дионисийского типа стремится впасть в транс, достичь необычного для себя психологического состояния. Он жаждет ощущений, аналогичных опьянению, ценит прозрение, возникающее в неистовстве. Аполлониец всегда придерживается срединного пути, остается в пределах известного, сохраняет контроль над деструктивными психологическими процессами[31]. По словам Ницше, даже в экзальтации танца он всегда остается самим собой и помнит своё гражданское имя.
Базовые качества личности соотносимы с этническими константами и доминантными символами ритуала тем, что личность опосредована ими. Например, архетипическая форма хронотопа (ойкумена — своя земля) порождает осознание территории как упорядоченного мира (порядок — ещё один архетип сознания), красоты-лепоты (ср. красиво дерётся), отсюда образ матери сырой земли, всё своё красиво и лучше чем в чужом мире[32]. В «Изборнике» 1076 года сказано:

Красота воину оружие, а кораблу ветрила..,

то есть это не только внешняя красота, а красота в движении, поступке. Здесь подчёркивается совершенство человека, мужчины-воина, который, как мы выяснили, находится в пограничье между физическими и сакральными мирами природы и людей[33].

Проводы казаков

Проводы казаков // фото из донского альбома Ивана Васильевича Болдырева

Пограничное (на стыке этнических групп, сакральных полей культур) положение выделяет индивида из области «своих», он получеловек — «полу-чужой» (полубог[34]), обладающий знанием, характерством; он принимался и здесь и там с опаской и любовью, и сам свободно воспринимал всё лучшее, что есть у соседей — таких же воинов, как и он, сам[35] (ср. дружинную культуру Северного Причерноморья[36]; описание костюма кубанского казака у И. Д. Попка[37]). Враг для него «чужой», он становится своим только в процессе боя[38] (отсюда связь между боем-пиром и смехом, как примиряющих два мира начал).
Из подобных установок складываются этнические константы (например, то, что приходит из-за границы враждебно). Человек границы имеет статус «свой-чужой», и всё, что находится в контакте с непонятным, должно находиться на периферии ойкумены, благополучие общины зависит от удали её мужчин (или от трудолюбия и плодородия всей общины). Подобные этнические константы образуют целые символические темы. Например, тема казачьей славы (отношение к героям, старым воинам, к рассказам о подвигах и прочее), которая переплелась с культом предков, воззрениями на смерть[39] и выразилась в обрядах тризны, в кулачках на Красную горку.

Таким образом, мы определили, что процесс социализации проходил в возрастных когортах, где под воздействием военно-физического и трудового воспитания формировались базовые черты личности, которые, как мы выяснили, имели определенные отличия и сходства в сельских общинах Задонья. Эти базовые черты личности были опосредованы этническими константами и доминантными символами, отразившими традиционное сознание этноса.

yrovoiЯРОВОЙ, Андрей Викторович — этнолог, исследователь культуры донских казаков, общественный деятель. А. В. Яровой собрал и систематизировал материалы по состязательным традициям — воинскими упражнениям с оружием и борьбе донских казаков. Им были изданы пособия и опубликован ряд работ. По результатам исследований А. В. Ярового шермиции были возрождены как обряд поминовения предков, проходивший на месте захоронений казаков, погибших при Азовском осадном сидении 1642 года, а также как станичный праздничный обряд, который исторически существовал в юртах и станицах донских казаков. В 2003 году А. В. Яровой совместно с донскими и кубанскими казаками А. Зябловым, В. Черновым, А. Рядновым, О. Николаевым, О. Гапоновым, Д. Черновым, создали Федерацию казачьих воинских искусств «Задонщина», которая в 2011 году стала именоваться — Федерация казачьих воинских искусств Шермиций. С 2012 года федерация является региональным отделением Федерации исконных забав и этноспорта России. Членами федерации стали донские, кубанские, уральские и терские казаки. Возглавил федерацию сам Яровой. Филиалы и секции федерации созданы в Ростовской области и Краснодарском крае. С 2009 года федерация два раза в год проводит традиционные казацкие игры — шермиции в станице Старочеркасской и хуторе Пухляковском. В 2012 году А. В. Яровой защитил диссертацию доктора философских наук по теме «Социокультурные проекции агональности» и преподает на кафедре истории, философии и политологии Азово-Черноморской государственной агроинженерной академии г. Зернограда Ростовской области

modal_quad ×

Примечание

  • Отрывок из монографии А. В. Ярового «Воинская культура казачества: символическое пространство и ритуал», Ростов н/Д.: Издательство НМЦ «Логос», 2011
  • [1] См. Толстых А. В. Опыт конкретно-исторической психологии личности. СПб., 2000. С.53-84
  • [2] Бернштам Т. А. Молодость в символизме переходных обрядов восточных славян: Учение и опыт Церкви в народном христианстве. СПб., 2000. С.30-30
  • [3]  Колесов В. В. Древняя Русь: наследие в слове. Мир человека. СПб., 2000. С.85
  • [4] Там же. С.89
  • [5] ПМА. 1998. Инф. Бурый С.Е. г.р. 1908, с. Светлоречное
  • [6] Толстых А. В. Указ. соч. С.84
  • [7] Колесов В. В. Указ. соч. С.94
  • [8] Толстых А. В. Указ. соч. С.161
  • [9] О трансмиссии традиции см. Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян ХIX в. М., 1986; Громыко М. М. Место сельской (территориальной, соседской) общины в социальном механизме формирования, хранения и изменения традиции // СЭ. 1984, №5
  • [10] Об имплицитной теории личности см. Кон С. И. Ребенок и общество. М., 1988. С.110
  • [11]  ПМА. 1997. Инф. Яровая К. Т. г.р. 1915, с. Светлоречное
  • [12]  См. Обсуждение статьи М. М. Громыко «Место сельской общины» // СЭ. 1984, №6. С.51. Об отношении к быту и хозяйству у казаков см. Краснов Н. И. Низовые и верховые донские казаки // Казаки России. 1997, №1. С.30-36
  • [13] ПМА. 1997. Инф. Личканова Н. И. г.р. 1914, с. Гуляй-Борисовка; ПМА. 1998. Инф. Корсунова М. В. г.р. 1910, с. Гуляй-Борисовка
  • [14] О механизмах агрессии см. Шипунова Т. В. Агрессия и насилие как элемент социокультурной реальности // Социс. 2002. №5. С.45
  • [15] Архив экспедиции областного музея краеведения. Материалы 1986 г., х. Садки Тарасовского р-на
  • [16] Бигдай А. Д. Песни кубанских казаков. Краснодар, 1995. Т.II. С.34-35
  • [17] Проценко Б. Н. Инициальные обряды как элемент духовной культуры донских казаков // ИВУЗ СКР. ОН. 1996. №1.
  • [18] О казачьих играх: Черная А. В. Традиционные игры Дона: этнопсихологический феномен. Ростов н/Д., 2003
  • [19] ГАРО. Ф.55. Оп.1. Д.27. Л.1
  • [20] Архив экспедиции областного музея краеведения. Материалы 1986 г., х. Пигаревский [21] Иович Н. И. Маневры // Кубанец. Донской атаманский вестник. №2. 1996. С.45
  • [22] Волков Г. Н. Этнопедагогика. Чебоксары, 1974. С.204
  • [23] Дмитриев В. А., Иванова В. П. Опыт сравнительно-типологического анализа детских игр // Мир детства. Ч.2. Л., 1991. С.59
  • [24] Любимова Г. В. Обрядовые игры с переходной семантикой в русской традиционной культуре // ЭО. №4. 1998. С.70
  • [25] Донцы / Сост. К. К. Абаза. СПб., 1889. С.24
  • [26] Бондарь Н. И. Воины и хлеборобы // Вопросы казачьей истории и культуры. Вып.1. Майкоп, 2002. С.50
  • [27] См. Яковенко И. Подвижен, отчаян и храбр // Родина. 1995. №10. С.71
  • [28] Сопов А. В. Некоторые особенности ментальности казаков // Проблемы изучения и пропаганды казачьей культуры. Материалы научно-практической конференции. Майкоп, 1998. С. 34; см. Серебрянников В. В. От воинственности к миролюбию // Социс. 2002. №5. С.81
  • [29] Гумилев Н. Записки кавалериста
  • [30] См. Ницше Ф. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм // Сочинения в 2 тт. Т. 1. Литературные памятники. М., 1990. С.47-157
  • [31] См. Бенедикт Р. Психологические типы в культурах Юго-Запада США // Антология исследований культуры. Т.1. Интерпретация культуры. СПб., 1997. С.272
  • [32] Ср. Слово о погибели Русской земли // Красноречие Древней Руси. М., 1987. С.105
  • [33] Для понимания проблемы см. Лотман Ю. М., Успенский Б. А. «Изгой» и «изгойничество» как социально-психологическая позиция в русской культуре преимущественно допетровского периода // Труды по знаковым системам. Вып.15. Тарту, 1982; Топоров В. Н. Образ соседа в становлении этнического самосознания // Славяне и их соседи. Вып.2. М., 1990
  • [34]  Ср. симбоны у бамбара. Арсеньев Р. Звери-боги-люди. М., 1991. С.81; у Р. Жирара «чудовищный двойник». Жирар Р. Насилие и мирское. М., 2000. С.328-329
  • [35] Ср. свейские князья назывались drott, что значит обладающий даром Одина, который включал в себя спектр действий от искусства владения мечом до умения слагать стихи. Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985. С.63. См. также: легенды о характерниках. Новицкий Я. Народная память о Запорожье // Народная память о казачестве. Запорожье, 1991. С.95-97; ср. отношение горцев-шапсугов к пластунам. С одной стороны он — «шайтан-гяур», с другой музыкант и лучший друг. Попка И.Д. Черноморские казаки. Краснодар, 1998., С.155
  • [36] О термине см. Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII в. М., 1982. С.75; о том, что подобной культурой обладали бродники см. Мавродин В. В. Славяно-русское население Нижнего Дона и Северного Кавказа в Х-ХI в. // Уч. зап. ЛПИ им. Герцена. Факультет исторических наук. Л., 1937. Т.11
  • [37] Попка И. Д. Черноморские казаки. С.124
  • [38] См. Проценко Б. Н. Оппозиция «свой-чужой» и менталитет донских казаков // История и культура народов степного Предкавказья и Северного Кавказа: проблемы межэтнических отношений. Сборник научных статей. Ростов н/Д., 1999. С.211
  • [39] «Всю турецкую пробыл, смерть за плечми, как переметная сума висела…» Шолохов М. А. Тихий Дон: Роман в 2 тт. Т.1. Ростов н/Д., 1998. С.243
artpolitinfo_quad

война — отец всех вещей

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *