АвторРедакция сайта

Мандельштам был человеком поступка — известны его самоубийственные истории с Блюмкиным, с А. Н. Толстым, — но главным, «дефинитивным поступком» его стали стихи 1933 года о Сталине («Мы живём, под собою не чуя страны…») и их широкое сознательное чтение, обнародование, однозначно чреватое гибелью. «Смотрите — никому. Если дойдёт, меня могут… расстрелять!» — говорил он Эмме Герштейн, а сам, к её изумлению, всё делал, чтоб «дошло»…Ирина Сурат, филолог
Мандельштам О. Э. признан личностью психопатического склада со склонностью к навязчивым мыслям и фантазированию

Известная, даже больше чем имя самого автора, эпиграмма: «Мы живём под собою не чуя страны» — это совсем ни гражданский поступок, и ни героизм в смысле «борьбы с режимом». Вопреки словам Пастернака это в первую очередь именно поэтический поступок.

Как-то, гуляя по улицам, забрели они на какую-то безлюдную окраину города в районе Тверских-Ямских, звуковым фоном запомнился Пастернаку скрип ломовых извозчичьих телег. Здесь Мандельштам прочёл ему про кремлёвского горца. Выслушав, Пастернак сказал: «То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому»…Борис Пастернак, писатель

Осип Мандельштам никогда даже близко никаким «общественным деятелем» не был, пожалуй он и «гражданином», в том смысле, какой придаёт этому слову «идеологический подтекст» не был. Он был рождён поэтом и честно прожил поэтом. И то что это — «жить поэтом» переехал «радостный, кипучий советский поезд», битком набитый каким-то «гражданским долгом и общественной необходимостью», вызывает особую ярость и настоящую боль у всех русскую поэзию любящих1. Именно русскую, так как Мандельштам, родившись евреем, прожил одновременно великим русским поэтом и певцом античности — ни прихотью гнусной идейки «все мы человеки мира», а непостижимой мыслью-замыслом Бога. «Попасть» под поезд №37 Мандельштам вероятно был обречён, хотя бы потому что:

Он сохранял иллюзию, что стихами можно кого-то победить и убедить. Это у него осталось от молодости — когда-то он мне сказал, что никто ни в чём ему не отказывает, если он пишет стихи. Вероятно, так и было — он провёл хорошую молодость, и друзья берегли и ценили его. Но переносить те отношения на Москву 37 года было, конечно, совершенно бессмысленно. Эта Москва не верила ничему и ни во что. Она жила лозунгом: спасайся, кто может. Ей плевать было на все ценности мира, а уж подавно на стихи… Надежда Мандельштам, мемуарист

История ареста, ссылки и смерти Мандельштама хорошо известна, и её можно уложить в два-три коротких абзаца:

В ноябре 1933 года Осип Мандельштам пишет антисталинскую эпиграмму «Мы живём, под собою не чуя страны», которую читает полутора десяткам человек, из который нашёлся один (или не один) доносчик. В ночь с 13 на 14 мая 1934 года Мандельштама арестовывают и отправляют в ссылку в Чердынь (Пермский край). Приговор с виду достаточно мягкий2, в ссылку его даже сопровождает жена — Надежда Яковлевна. В конце концов, благодаря хлопотам и жены, и почитателей его таланта, поэту разрешают самостоятельно выбрать место для поселения. Мандельштамы выбирают Воронеж, где живут в нищете, практически «на содержание» немногих смелых друзья. Время от времени О. Э. Мандельштам подрабатывает в местной газете, в театре. В гостях у них бывают близкие люди, мать Надежды Яковлевны, артист В. Н. Яхонтов, Анна Ахматова. В Воронеже Мандельштам пишет знаменитый цикл «Воронежские тетради».

О. Э. Мандельштам

О. Э. Мандельштам на читке пьесы в труппе Воронежского драматического театра. 1935 год

В мае 1937 года заканчивается срок ссылки, и поэт с женой возвращаются ненадолго в Москву. Однако это оказалось только началом. В заявлении секретаря Союза писателей СССР Владимира Ставского 1938 года на имя наркома внутренних дел Н. И. Ежова предлагалось «решить вопрос о Мандельштаме», его стихи названы «похабными и клеветническими», и в ночь с 1 на 2 мая 1938 года Осип Эмильевич был арестован вторично и доставлен на железнодорожную станцию Черусти, которая находилась в 25 километрах от Саматихи. Оттуда его доставили во Внутреннюю тюрьму НКВД. Вскоре его перевели в Бутырскую тюрьму. 20 июля было утверждено обвинительное заключение следующего содержания:

Следствием по делу установлено, что Мандельштам О. Э. несмотря на то, что ему после отбытия наказания запрещено3 было проживать в Москве, часто приезжал в Москву, останавливался у своих знакомых, пытался воздействовать на общественное мнение в свою пользу путём нарочитого демонстрирования своего «бедственного» положения и болезненного состояния. Антисоветские элементы из среды литераторов использовали Мандельштама в целях враждебной агитации, делая из него «страдальца», организовывали для него денежные сборы среди писателей. Мандельштам на момент ареста поддерживал тесную связь с врагом народа Стеничем, Кибальчичем до момента высылки последнего за пределы СССР и др. Медицинским освидетельствованием Мандельштам О. Э. признан личностью психопатического склада со склонностью к навязчивым мыслям и фантазированию. Обвиняется в том, что вел антисоветскую агитацию, то есть в преступлениях, предусмотренных по ст. 58-10 УК РСФСР. Дело по обвинению Мандельштама О. Э. подлежит рассмотрению Особого Совещания НКВД СССР…

2 августа Особое совещание при НКВД СССР приговорило Мандельштама к пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере. 8 сентября он был отправлен этапом на Дальний Восток.

27 декабря (по другой версии 25-26 декабря) 1938 года Осип Мандельштам скончался в пересыльном лагере. Его тело до весны вместе с другими усопшими лежало непогребённым. Затем весь «зимний штабель» был захоронен в братской могиле. Свидетельство о смерти О. Э. Мандельштама было вручено его брату Александру в июне 1940 года ЗАГСом Бауманского района Москвы.

Осип Эмильевич Мандельштам реабилитирован посмертно: по делу 1938 года — в 1956 году, по делу 1934 года — в 1987 году. Его могила до сих пор не найдена, самое вероятное место захоронения — старый крепостной ров вдоль речки Саперки (спрятанной в трубу), ныне аллея на ул. Вострецова в городском районе Владивостока — Моргородок.

Загадкой остаётся «как и зачем» Мандельштам отважился на публичное распространение своей самоубийственной эпиграммы «про кремлёвского горца». Александр Кушнер говорит о «неслыханной, головокружительной свободе перед смертью» и о том, что есть также «интимная причина»: к 1930-м годам Мандельштам «потерял читателя: его читатель, петербуржец десятых годов, оказался отменён революцией, погиб или очутился в эмиграции». И обе эти причины — причины ни для «гражданского лица», но для поэта. Впрочем, тот же Кушнер выдвигает на передний план ещё одну причину, как раз — «гражданско-человеческую» — стыд и необходимость «поступка», для освобождения от от него. Так или иначе, но этот поступок (даже не сама эпиграмма, но всё «вокруг») больше поэта, чем человека.

Александр Кушнер: «Требовалось срочно заявить о себе, нужен был неслыханный поступок, самоубийственный акт»

Это стихотворение и сегодня производит ошеломительное впечатление. Сколько опубликовано статей и книг с документальными, мемуарными и прочими свидетельствами сталинских злодеяний, а стихотворение всё равно не потускнело — страшное, бескомпромиссное, исполненное отвращения к вождю. Убийственное и самоубийственное. Мандельштам, конечно, знал, что делает, когда его писал, тем более — когда читал близким и чужим людям. Человек, решивший свести счёты с жизнью, обретает неслыханную, головокружительную свободу, дышит её высокогорным, разреженным воздухом перед смертью. Такую свободу ощутил Мандельштам, она проявляется в его поведении после написания этих стихов, в том числе — и в самом факте чтения их разным людям: разумеется, жене Надежде Яковлевне, но также и её брату Евгению Хазину, своему брату Александру, Б. Кузину, Э. Герштейн, В. Нарбуту, Ахматовой, её сыну Льву Гумилеву, Пастернаку, В. Шкловскому, С. Липкину, Нине Грин, Г. Шенгели, С. Клычкову, Н. Харджиеву, А. Тышлеру, А. Осмеркину, М. Петровых. Здесь перечислены 18 человек, среди них замечательные поэты, художники, любимые нами, учёные, писатели, вообще люди искусства, в том числе совсем молодые. Читал им — значит, был уверен в сочувствии и понимании, — и оно наверняка было. Искать среди них доносчика не хочется и не следует; любая тайна, ставшая достоянием такого количества людей, перестаёт быть тайной: запоминаются хотя бы несколько строк и под страшным секретом передаются друзьям и знакомым. А кроме того, наверное, Мандельштам читал эти стихи ещё кому-то, кто здесь не назван. Счастливое головокружение, овладевшее им, проявилось и в том, что он, как человек, уже решившийся на самоубийство, в апреле 1934 года, по приезде из Москвы в Ленинград, в «Издательстве писателей» дал пощёчину Алексею Толстому: “Вот вам за ваш «товарищеский суд» (суд состоялся в сентябре 1932 года). Ахматова вспоминала, что в феврале 1934 года в Москве, на прогулке, он ей сказал: «Я к смерти готов».

Сумасшедший корабль

Сумасшедший корабль. Рис. Н. Э. Радлова. 1920-е годы. Справа налево А. Л. Волынский, О. Э. Мандельштам, М. Л. Слонимский, В. Б. Шкловский, В. Я. Шишков , В. Ф. Ходасевич, Н. С. Гумилев, А. А. Ахматова

Хочется понять другое: как и зачем Мандельштам написал эти стихи?

Самый простой ответ: написал из ненависти к Сталину и советской действительности 1933 года. Но такой ответ представляется слишком общим. Не один Мандельштам, многие его современники, и писатели в том числе, испытывали к вождю и происходящему в стране примерно те же чувства, достаточно назвать Б. Пильняка, Е. Замятина, Ахматову, М. Булгакова, Пастернака, К. Чуковского, Андрея Белого, М. Кузмина, Ю. Тынянова, Б. Эйхенбаума и так далее. Недаром в стихотворении сказано: «Мы живём, под собою не чуя страны, / Наши речи за десять шагов не слышны…». (Но та же Ахматова, написав «Реквием», засекретила его, читала лишь нескольким проверенным друзьям, с величайшими предосторожностями, так, чтобы стихи до «всеслышащих ушей» не дошли). Объяснить гибельный поступок поэтической пылкостью и импульсивностью можно, но трудно: Мандельштаму — сорок три года.

Разумеется, гнетущее впечатление на всех в начале тридцатых произвела сталинская коллективизация. Мандельштам, объясняя следователю причину своего гибельного поступка, говорил: «К 1930 году в моём политическом сознании и социальном самочувствии наступает большая депрессия. Социальной подоплекой этой депрессии является ликвидация кулачества как класса. Мое восприятие этого процесса выражено в моем стихотворении «Холодная весна…» (из протокола допроса от 25 мая 1934 года). Эти стихи 1933 года, где упоминаются «тени страшные Украйны и Кубани», он записал по памяти для следователя. Но то же самое увидели и поняли многие не хуже и даже раньше Мандельштама. Например, Н. Клюев, П. Васильев, С. Клычков… Требовалось объяснить причины, побудившие написать антисталинское стихотворение, и Мандельштам, возможно по подсказке следователя, назвал наиболее понятную — и подтвердил её стихотворением о Старом Крыме. А в 1935-1937 годах он во многих стихах будет писать о «великих переменах» в народной жизни к лучшему, и конъюнктурными эти стихи никак не назовёшь — слишком они мандельштамовские, слишком горячие… Репрессии, разворачивавшиеся с начала тридцатых, но ещё в 1933-м не достигшие своего пика, пришедшегося на конец 1934 (после убийства Кирова) — 1938 год, также не кажутся мне главным импульсом, толкнувшим на написание страшного стихотворения. Людям, пережившим расстрелы и кровавые бесчинства новой власти начиная с 1917 года (достаточно вспомнить хотя бы Кронштадтский мятеж, расстрел Гумилёва, подавление крестьянских восстаний в центральных губерниях), — к репрессиям было не привыкать…

Я ищу другую, интимную и потому, может быть, решающую причину, заставившую Мандельштама пойти на самоубийственный акт, — и вижу её в литературных отношениях, в профессиональной уязвленности поэта. Он потерял читателя: его читатель, петербуржец десятых годов, оказался отменён революцией, погиб или очутился в эмиграции. «В Петербурге жить — словно спать в гробу», — скажет он в стихах этих лет. В Ленинграде жили Ахматова, Кузмин, Вагинов — и никому не были нужны. Слава переехала в Москву, там теперь создавались и раздувались поэтические репутации. В Москве жили Маяковский, Есенин, Асеев, Пастернак, Сельвинский, Кирсанов, Д. Бедный, Светлов, Безыменский, Уткин и прочие. Даже Багрицкий из Одессы перебрался в столицу… Его  (Мандельштама) темы не созвучны эпохе. Никакой комсомолец — герой современной поэзии — не воспламенится любовью к стихам «С миром державным я был лишь младенчески связан…». «Египетской маркой» — прозой Мандельштама — тоже. Критика им не интересовалась или называла «насквозь буржуазным поэтом»… Ко всему этому добавлялось неумение налаживать литературные отношения, заносчивость и неуступчивость изгоя… Мандельштам и внешне переставал соответствовать рвущейся в великое будущее «действительности»: седая щетина на дряблых щеках, глубокие морщины под глазами, мятый воротничок, впалый, беззубый рот.

О.Э.Мандельштам

Тюремная фотография О.Э.Мандельштама в профиль и фас, сделанная 17 мая 1934 года.

В октябре 1933 года Мандельштам получил в Москве двухкомнатную квартиру в писательском кооперативном доме (к этому он и Надежда Яковлевна так стремились!) — и испытал, как пишет автор биографической книги о нём О. Лекманов, «…тяжкое чувство жгучего стыда и раскаянья. Чуть ли не впервые в жизни Мандельштам ощутил себя приспособленцем и предателем: не только по отношению к своим исстрадавшимся, недоедающим читателям, но и по отношению к бездомным и голодным крестьянам». Но «недоедавшие читатели» и «голодные крестьяне» в России были всегда: и при Державине, и при Достоевском. Ощутить же себя приспособленцем (предатель — слишком сильное слово) он, как едва ли не каждый советский человек (вспомним рассказы Зощенко), мог и по любым другим поводам. Здесь можно упомянуть и жизнь в домах отдыха в Армении, в Гаспре, в Коктебеле, в Болшеве, и даже на правительственной даче в Сухуми в 1930-м, и паёк второй категории, получаемый им в 1922 году («Хлебников был голодный, а мы со своим пайком второй категории чувствовали себя богачами», — вспоминала во «Второй книге» Н. Я. Мандельштам), и комнату во флигеле Дома Герцена в Москве, полученную ими в 1932 году, вскоре обменённую на более солнечную. А сколько раз помогал Мандельштаму Бухарин: это и три книги, вышедшие у Мандельштама в 1928-м, и поездки в Сухуми, Ялту в 1927-м, в Грузию и в Армению в 1930-м, и пожизненная персональная ежемесячная пенсия, которую он получал с 1932 года до окончания ссылки в 1937 году…

И всё-таки новая квартира, к которой так стремились, действительно внушила чувство стыда, но произошло это совершенно неожиданно и по совершенно случайному поводу: Мандельштама посетил Пастернак, в это время по причине семейных неурядиц переживавший «жилищные проблемы». Уходя от Мандельштамов, он сказал:

Ну вот, теперь и квартира есть — можно писать стихи…

Эта фраза, по свидетельству Надежды Яковлевны, привела Мандельштама «в ярость»: «Ты слышала, что он сказал?»… Получалось так: свою отверженность, своё изгойство, которыми тоже можно гордиться, будучи замечательным поэтом, противопоставляя их советскому признанию, компенсируя ими обиду, он променял на квартиру в писательском доме, уподобился тем, кого презирал. Требовалось срочно заявить о себе, нужен был неслыханный поступок, самоубийственный акт.

Обид и душемутительных причин, в том числе не литературного, а социально-общественного и даже всенародного, гражданского свойства, может быть очень много (и в ноябре 1933 года их было ничуть не больше, чем, скажем, в 1929-м или 1932-м), но перевешивает чашу какая-то одна, самая нестерпимая и чаще всего глубоко личная. Увы, такой обидой и стала, судя по всему, невинная реплика Пастернака. Реплика невинная, но ведь всегда важно, как и кем произнесена! В ответ на нее и пришлось «сапогами стучать» в «Квартире…» — самом злом, «некрасовском» стихотворении Мандельштама.
Скажу еще раз: нужен был неслыханный поступок, способный вернуть ему самоуважение и привлечь всеобщее внимание, из «обоза», из «архива», из акмеистической лавки древностей вырваться «на передовую линию огня» — произнести самое актуальное слово, сказать в стихах то, о чём все думают, но не смеют заявить вслух, — и сгореть в этом огне.

дом кооператива писателей

Москва, улица Фурманова (Нащокинский переулок), дом 3 — дом кооператива писателей (снесён в конце 1970-х). В 1933—1934 годах здесь жил Осип Мандельштам, он был арестован в этом доме, сюда же вернулся в 1937 году из ссылки

«Тебе, старику и неряхе, / пора сапогами стучать…» — это из «Квартиры…». Стихи о «кремлёвском горце» с его «сияющими голенищами» написаны сразу вслед за «Квартирой…», в том же ноябре 1933 года.

 Осип Мандельштам «Квартира тиха, как бумага…», 1933 год

Квартира тиха, как бумага,
Пустая, без всяких затей,
И слышно, как булькает влага
По трубам внутри батарей.

Имущество в полном порядке,
Лягушкой застыл телефон,
Видавшие виды манатки
На улицу просятся вон.

А стены проклятые тонки,
И некуда больше бежать,
И я как дурак на гребёнке
Обязан кому-то играть.

Наглей комсомольской ячейки
И вузовской песни бойчей,
Присевших на школьной скамейке
Учить щебетать палачей.

Пайковые книги читаю,
Пеньковые речи ловлю
И грозные баюшки-баю
Колхозному баю пою.

Какой-нибудь изобразитель,
Чесатель колхозного льна,
Чернила и крови смеситель,
Достоин такого рожна.

Какой-нибудь честный предатель,
Проваренный в чистках, как соль,
Жены и детей содержатель,
Такую ухлопает моль.

И столько мучительной злости
Таит в себе каждый намёк,
Как будто вколачивал гвозди
Некрасова здесь молоток.

Давай же с тобой, как на плахе,
За семьдесят лет начинать —
Тебе, старику и неряхе,
Пора сапогами стучать.

И вместо ключа Ипокрены
Давнишнего страха струя
Ворвётся в халтурные стены
Московского злого жилья.

МАНДЕЛЬШТАМ, Осип Эмильевич, ((имя при рождении — Иосиф); 3 января 1891, Варшава — 27 декабря 1938, Владивостокский пересыльный пункт Дальстроя во Владивостоке) — русский поэт, прозаик и переводчик, эссеист, критик, литературовед Родился в Варшаве, в купеческой семье. Через год семья поселилась в Павловске, а в 1897 переехала в Петербург. Окончил Тенишевское коммерческое училище в Петербурге. В 1907 уехал в Париж, слушал лекции в Сорбонне, затем год занимался в Гейдельсбергском университете, наездами бывая в Петербурге. В 1910 в журнале «Аполлон» были напечатаны пять его стихотворений. В это время Мандельштам увлекся идеями поэтов-символистов, стал частым гостем на «башне» В. Иванова. В 1911 поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. К этому времени прочно вошёл в литературную среду — принадлежал к группе акмеистов, к организованному Н. Гумилёвым «Цеху поэтов». В 1913 вышла первая книга его стихотворений «Камень». В 1918-1921 работал в культурных учреждениях в Крыму и Грузии. В 1922 переехал в Москву. 1920-е были для Мандельштама временем интенсивной и разнообразной литературной работы: вышло несколько поэтических сборников, статьи о литературе, изданы две книги прозы, несколько книжек для детей. Много времени он отдавал переводческой работе. В 1934 был репрессирован, выслан в Чердынь, а затем в Воронеж, где работал в газетах и журналах, на радио. Погиб после вторичного ареста

modal_quad ×

Примечание

  • Публикация подготовлена редакцией сайта «АртПолитИнфо». При составлении публикации были использованы материалы: статья И. Сурат «Смерть поэта Мандельштам и Пушкин»; Надежда Мандельштам «Воспоминания»; статье А. Кушнера «Это не литературный факт, а самоубийство»  другие открытые источники
  • 1 В этой связи интересно замечание Надежды Яковлевны Мандельштам: «Страдания не обогатили, а только уничтожили его… Голос пробивался не благодаря удушью, а вопреки ему… Освободившись на миг от насильственных тем, куда я отношу и  «кремлевского горца», он написал восьмистишия. В них, я думаю, тот поэт, которому не дали осуществиться... Судя по динамической силе, которая была заложена в Мандельштаме, он не нуждался в тюрьмах, ссылках и лагерях, чтобы заработать себе биографию. Она могла оказаться гораздо более содержательной, чем та, которой его удостоили, и при этом совершенно благополучной, во всяком случае — внешне» — (прим. редакции)
  • 2 Ряд версий, объясняющих эту «мягкость» приводит в своей статье «Это не литературный факт, а самоубийство» А. Кушнер: «Почему Сталин не отдал Мандельштама на растерзание? Существует множество версий; среди них наиболее верной представляется мне необходимость для него (после самоубийства Маяковского) показать благодушное и дружелюбное отношение к поэтам, особенно в преддверии задуманного писательского съезда да ещё при вернувшемся в СССР Горьком. Кроме того, Сталин с его эпилептоидным психическим складом любил неожиданные, вызывающие изумление поступки. Вы ждёте расправы? Тем большее впечатление произведёт помилование. Наконец, не исключено, что он хотел замять это дело, не привлекать к грозным стихам лишнего внимания. О. Лекманов высказывает соображение: «Может быть, Сталину польстило, что в мандельштамовской эпиграмме он предстал могучей, хотя и страшной фигурой, особенно — на фоне жалких «тонкошеих вождей» Но есть и еще одно предположение: может быть, ему не были показаны стихи? Может быть, ему сообщили о неблагонадежности Мандельштама в общих чертах, не вдаваясь в подробности? Трудно представить, чтобы кто-нибудь решился положить такой текст ему на стол, — не сносить бы смельчаку головы» — (прим. редакции)
  • 3 Известно, что разрешение было — (прим. редакции)
artpolitinfo_quad

узники совести Руси-России

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *